cart-icon Товаров: 0 Сумма: 0 руб.
г. Нижний Тагил
ул. Карла Маркса, 44
8 (902) 500-55-04

Детство глинка – Детство Глинки

Глава I. Детство Глинки. Михаил Глинка. Его жизнь и музыкальная деятельность

Глава I. Детство Глинки

Семья Глинки. – Жизнь с бабушкой. – Первые впечатления. – Проблески музыкального чувства. – Первые учителя.

Около 1804 года в Смоленской губернии, верстах в двадцати от города Ельни, проживал в собственном своем имении, селе Новоспасском, отставной капитан Иван Николаевич Глинка. До нас дошло очень мало сведений о личности этого человека; но то, что мы знаем о нем, рисует его как неглупого и даже довольно образованного помещика так называемого «доброго старого времени». Время же это имело много характерных особенностей; оно в литературе более или менее исследовано и известно. Всякий порядочный молодой дворянин начинал карьеру службою, по преимуществу военною, затем привозил в деревню какой-нибудь чин вроде капитанского, как Иван Николаевич, женился и погружался в хозяйство. Досуга бывало много, достатков тоже, деньги считались на ассигнации; кругом стояли большие, еще не проданные леса. Все отношения были просты и патриархальны, никто еще и не мечтал о реформе, а «подданные» тогдашних господ повиновались не только за страх, но и за совесть, особенно если помещик был из числа добрых людей, как Иван Николаевич Глинка. Словом, жилось привольно. Многие из более достаточных помещиков держали у себя даже домашние оркестры, составленные из собственных крепостных людей, и по высокоторжественным дням семейных празднеств крепостные артисты исполняли разные пьесы, вроде знаменитого патриотического гимна «Гром победы раздавайся», русские песни, старинные увертюры теперь давно забытых немецких композиторов и т. п. Короче сказать, это было начало характерной александровской эпохи, и семейство Глинки можно считать типичным представителем тогдашней помещичьей среды.

20 мая 1804 года у Ивана Николаевича Глинки и жены его Евгении Андреевны, урожденной Глинки, родился сын Михаил. О педагогике или хотя бы только о физическом воспитании детей первого возраста тогда имели вообще самые смутные понятия, а маленький Глинка вдобавок тотчас после рождения поступил на руки к бабушке его, Фекле Александровне, никому не хотевшей доверить воспитание любимого внука. Чтобы понять, каково жилось мальчику с бабушкой, нужно знать, что Фекла Александровна была женщина уже очень престарелая. Она имела в семье отдельное помещение, где и жила с внуком, его кормилицей и нянькой почти безвыходно. Старуха больше всего на свете боялась простуды, притом не столько у себя, сколько у внука, и потому комнаты натапливали до 20 градусов, причем бедного мальчика еще безжалостно кутали в какую-то шубку. И такая жизнь продолжалась до самой смерти бабушки Феклы Александровны, то есть целых четыре года. Неудивительно поэтому, что ребенок рос слабым, нервным, был очень восприимчив ко всякого рода заболеваниям и эту болезненность сохранил потом на всю жизнь.

Здесь будет кстати высказать одно психологическое соображение, применимое, впрочем, не только к Глинке, но и ко всем детям, находящимся в его положении. Недостаток движения и отсутствие разнообразия внешних впечатлений толкнули маленького Глинку в область внутреннего мира, притом гораздо раньше, чем это происходит обычно: он рано стал проявлять заметную нервную впечатлительность и восприимчивость. Так, еще при жизни бабушки, то есть, стало быть, моложе четырех лет от роду, он уже выучился читать и читал, должно быть, недурно, потому что, по словам биографов, «восхищал бабушку отчетливым чтением священных книг». При этом не нужно забывать, что дело происходило в самом начале XIX столетия, когда никаких звуковых методов, никаких современных облегчений при изучении грамоты не было. Да и вообще грамота, особенно же отчетливое чтение, требует довольно сложной психической деятельности, а потому-то и не доступна самому первому возрасту, – у обыкновенных детей к четырем годам едва проявляются первые признаки разумно-сознательной жизни. Но дело в том, что Глинка не был обыкновенным ребенком…

С особенной силой и также очень рано стал привлекать Глинку мир звуков. По праздникам его водили в церковь, и говорят, что даже в самом первом возрасте церковное пение и звон колоколов производили на него неотразимое впечатление. Возвращаясь домой, он долго не мог отделаться от этих впечатлений, набирал медные тазы и подолгу звонил, подражая церковным колоколам. Когда впоследствии, на седьмом году, ему случилось быть в городе и слышать колокола самых разнообразных тембров, он безошибочно мог отличить звон каждой церкви и вообще проявлял необыкновенно тонкий слух.

Еще одно замечание, относящееся к первым годам жизни Глинки. Все детство свое он провел на руках женщин, окруженный женщинами, и затем в зрелом возрасте женское общество предпочитал всякому другому. Такое преобладание женского влияния отразилось очень решительно на его темпераменте, уже и без того мягком от природы. Мягкость его характера была до того велика, что часто переходила в совершенную слабость, в какую-то беспомощность, житейскую неумелость. Постоянно требовалось, чтобы кто-нибудь за ним ухаживал и устраивал его практические дела, в которые он никогда не вникал. Когда же такого человека налицо не оказывалось, наш гений приходил в беспокойство и с не свойственной ему энергией принимался отыскивать себе новую нянюшку. Обыкновенно таковая скоро находилась, и добрейший Михаил Иванович успокаивался, улыбаясь своею кроткой, незлобиво-лукавой улыбкой. Как очень умный человек, он хорошо понимал свое положение…

Да, он понимал свою роль в мире и знал, что «не для корысти», менее всего для каких бы то ни было «битв» и «не для житейского волненья» создана его гениальная и детски незлобивая душа. Мы еще не раз возвратимся к характеристике этого удивительного человека, здесь же сообщаем вышеприведенные сведения лишь для того, чтобы показать, где, когда и из какого источника развились основные свойства характера Глинки. Затем возвращаемся к фактам биографии.

По смерти бабушки Феклы Александровны жизнь маленького Глинки несколько изменилась: прекратилось прежнее затворничество, должно быть, сняли с мальчика и его вечную шубку; руководство воспитанием перешло к матери Глинки, Евгении Андреевне. «Матушка баловала меня менее, – говорит Глинка в своих „Записках“, – и старалась даже приучать к свежему воздуху, но эти попытки оставались по большей части без успеха». Начался период начального образования. На первый раз пригласили француженку Розу Ивановну в качестве бонны и какого-то архитектора для уроков рисования. Неизвестно, что именно внесла в душевную сокровищницу будущего гения Роза Ивановна, зато известно, что архитектор был человек очень усердный и все заставлял своего ученика рисовать глаза, носы и уши. В своей автобиографии Глинка упоминает об этих носах с обыкновенным своим добродушием и даже говорит, что успевал… Та же автобиография упоминает еще о некоем «любознательном, весьма приятного нрава старичке», который часто навещал семейство Глинки, рассказывал мальчику «о диких людях», тропических странах и вообще о чужих краях, а в заключение подарил ему книгу под заглавием «О странствиях вообще», издание времен Екатерины II. Глинка полагает, что рассказы старичка и упомянутые «Странствия» послужили основанием его страсти к путешествиям. Конечно, могло быть и так…

Когда будущему композитору наступил восьмой год, семейству его пришлось спасаться от нашествия французов. Перебрались на время в Орел; однако ни этот переезд, ни события двенадцатого года вообще заметного следа в жизни Глинки не оставили. Гораздо важнее замечание автобиографии, что даже по восьмому году, то есть до восьми лет, музыкальное чувство будущего композитора оставалось в зачаточном, неразвитом состоянии. Оно проявилось у него рельефно только на десятом или одиннадцатом году. Вот что говорит по этому поводу сам Глинка: «У батюшки иногда собиралось много соседей и родственников; это случалось в особенности в день его ангела или когда приезжал кто-либо, кого он хотел угостить на славу. В таком случае посылали обыкновенно за музыкантами к дяде моему, брату матушки, за восемь верст. Музыканты оставались несколько дней и, когда танцы за отъездом гостей прекращались, играли бывало разные пьесы. Однажды – помнится, что это было в 1814 или 1815 году, одним словом, когда я был по десятому или по одиннадцатому году, – играли квартет Крузеля с кларнетом; эта музыка произвела на меня непостижимое, новое и восхитительное впечатление; я оставался целый день потом в каком-то лихорадочном состоянии, был погружен в неизъяснимое томительно-сладкое состояние…»

На другой день утром, когда нужно было опять рисовать уши и носы, эти носы выходили у Глинки гораздо хуже обыкновенного, и учитель рисования, уже известный читателю архитектор, напрасно напрягал свои умственные способности, стараясь угадать причину странной рассеянности ученика.

– Вы, верно, всё думаете о вчерашней музыке? – спросил он наконец.

– Что ж делать, – отвечал маленький мечтатель, – музыка – душа моя.

Архитектор, разумеется, не придал этим словам никакого значения. На самом же деле в них были и правда, и глубокий смысл: это был момент некоторого душевного перелома, неизбежный в жизни каждого настоящего артиста, это была эпоха в жизни Глинки, когда для него впервые сознательно определилось врожденное его призвание. «С тех пор, – говорит он, – я страстно полюбил музыку. Оркестр моего дяди был для меня источником самых живых восторгов. Когда играли для танцев… я брал в руки скрипку или маленькую флейту и подделывался под оркестр… Отец часто гневался на меня, что я не танцую и оставляю гостей, но при первой возможности я снова возвращался к оркестру. Во время ужина обыкновенно играли

русские песни, переложенные на две флейты, два кларнета, две валторны и два фагота. Эти грустно нежные, но вполне доступные для меня звуки мне чрезвычайно нравились (я с трудом переносил резкие звуки, даже валторны на низких нотах, когда на них играли сильно[1], и, может быть, эти песни, слышанные мною в ребячестве, были первою причиною того, что впоследствии я стал преимущественно разрабатывать народную русскую музыку».

Здесь мы, однако, должны сделать небольшое ограничительное замечание относительно достоинства слышанных Глинкою в детстве песен. Надо помнить, что эти песни он слышал тогда не из уст самого народа, а в переложениях (две флейты, два кларнета и пр.). Достоинство же этих переложений было более чем сомнительно. Еще мелодию песни тогдашний композитор, человек почти всегда с иностранным именем, мог, пожалуй, сохранить, но гармония, ритм, общий колорит и характер песни – все это пропадало бесследно. Так что, в сущности, пьесы, исполнявшиеся дядиным оркестром, вряд ли можно было даже и назвать русскими песнями. Это могли быть имитации русской песни – не более, притом имитации едва ли удачные. И надобно было иметь гениальную художественную проницательность, чтобы благодаря этим quasi-народным песням расслышать и запечатлеть в своем сердце истинную русскую народную музыку. Этими же соображениями объясняется и то обстоятельство, что разрабатывать народную музыку строго, систематически и сознательно Глинка начал лишь в зрелом возрасте, когда проснувшиеся в нем, быть может, далекие воспоминания детства он мог поверить наблюдениями зрелого возраста, когда он мог слышать настоящую народную песню. Юношеские же его произведения отмечены, как и вся тогдашняя музыка в России, заметным итальянским влиянием.

Да, великим гением нужно было обладать, чтобы в тогдашней России создать национальную русскую музыку. Самый источник ее – народная песня – был почти не доступен музыканту-исследователю; музыкально-исследовательских учреждений, консерватории, школ – ничего этого и в помине не было, а домашнее преподавание музыки могло возбуждать разве только смех или сострадание. Вот, например, сведения, почерпнутые из автобиографии Глинки: «Около этого времени (то есть когда Глинке было 10—13 лет) выписали нам гувернантку из Петербурга, Варвару Федоровну Кляммер. Это была девица лет двадцати, высокого роста, строгая и взыскательная». Она взялась обучать Глинку и его сестру разом французскому и немецкому языкам, географии – словом, всем наукам и между прочим музыке. Преподавание наук велось, разумеется, совершенно механическим путем: нужно было запомнить все заданное слово в слово; что же касается музыки, то «музыке, т. е. игре на фортепиано и чтению нот, нас учили также механически, – говорит Глинка и к удивлению нашему прибавляет:—Однако ж я быстро в ней успевал». Упомянутая же девица оказалась, кроме того, «хитра на выдумки» и «как только мы с сестрой, – замечает Глинка, – начали кое-как разбирать ноты и попадать на клавиши, то сейчас же приказала приладить доску к фортепиано над клавишами так, что играть было можно, но нельзя было видеть рук и клавиш». Как вам нравится такая метода, читатель?

Вскоре после того маленького Глинку задумали учить играть на скрипке и преподавателем взяли одного из первых скрипачей дяди, но, к сожалению, сам этот «первый» скрипач играл, по словам Глинки, «не совсем верно и действовал смычком весьма неразвязно». И при таких-то жалких условиях преподавания Глинка все-таки успевал в музыке!

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

biography.wikireading.ru

Детство и юность Глинки | Classic-music.ru

Михаил Иванович Глинка родился 20 мая 1804 года в селе Новоспасском Смоленской губернии в семье богатого помещика. Вследствие семейных обстоятельств ребенок с самого рождения попал под опеку бабки, которая, окружив его чрезмерной любовью и назойливой заботой, предпринимала все, чтобы отдалить мальчика от детей его возраста и вырастить из него человека, непохожего на других.

Огромным событием, вырвавшим его, наконец, из этой тепличной атмосферы, была музыка.

Вот как рассказывает об этом повороте сам Глинка: «Мой отец иногда принимал сразу много гостей, и в таких случаях он посылал за музыкантами моего дяди — маленьким оркестром, состоявшим из его крепостных, и тогда этот оркестр подолгу оставался у нас. Прежде всего он играл, конечно, танцы, под которые гости танцевали. Но в перерывах он играл и другое. Некоторые из этих вещей были для меня источником самых живых восторгов. Однажды эта музыка произвела на меня непостижимое, новое и восхитительное впечатление — я оставался весь день в каком-то лихорадочном состоянии, был погружен в томительно сладостное состояние и на другой день во время урока рисования рассеянность еще больше увеличилась. Учитель... неоднократно журил меня... однажды — догадавшись... он сказал, что замечает, что я все только думаю о музыке. — Что же делать? — отвечал я. — Музыка — душа моя!

...Позже, когда у меня была скрипка, я подделывался под оркестр. Во время ужина обыкновенно играли русские песни, переложенные на две флейты, два кларнета, две валторны и два фагота. Эти грустно-нежные, но вполне доступные для меня звуки мне чрезвычайно нравились, и, может быть, эти песни, слышанные мною в ребячестве, были первой причиной того, что я стал разрабатывать русскую музыку». (М. И. Глинка, Записки.)

Первой учительницей музыки Глинки была мадмуазель Кламмер, с которой он занимался до 1814 года, когда его десятилетним мальчиком отдали учиться в Благородный пансион при Главном педагогическом институте в Петербурге. В столице он уже серьезно занимается музыкой, берет несколько уроков у всемирно известного пианиста и композитора Фильда, после чего переходит к отличному немецкому музыканту Карлу Мейеру, который начал свой путь как ученик Фильда, а затем попал под влияние Шопена.

После деревенской крестьянской музыки Глинку окружают самые новые течения европейской музыки: романтическии сентиментализм Фильда и пламенная революционная романтика Шопена.

В 1822 году Глинка, окончив пансион, едет гостить к дяде в его имение в Смоленской губернии. Это важный шаг в его жизни: у дяди он с воодушевлением отдается «настоящей игре». Он играет с крестьянским оркестром, экспериментирует и понемногу сам начинает сочинять музыку, со счастливым самозабвением юности наслаждаясь гармонией звуков отдельных инструментов и ансамблей.

www.classic-music.ru

Детство Глинки — Детская музыкальная школа им. Андрея Петрова

И были в нем увитые растениями беседки, фонтаны, «Амуров лужок», где среди роз высилась статуя юного бога Любви; большой остров на запруженной плотиной реке, соединенные мостиками мелкие островки и каскады. И повсюду цветы, многое множество разных цветов. На возвышенности за домом посадили фруктовый сад, построили оранжерею и флигеля для домашних мастеров-столяров, маляров, портных, устроили конский завод, так как Иван Николаевич желал жить «по старинному обычаю, в полном довольстве».
По ту сторону Десны тянулись тучные пойменные луга. А за ними, на 20 верст до Ельни, на 100 до Смоленска, летом — густолиственные под ясным небом, по зимам — убеленные снегом густые леса. И память об окружавшей детство Глинки прекрасной природе и старинном русском жизненном укладе навсегда озарила музыкальную душу композитора и претворилась в его творчестве.
Жизнь в новом доме тоже пошла «по-старинному». Шумные праздники с духовой музыкой и танцами длились неделями, и гости с них разъезжались в двадцати пяти повозках. В будние дни своим чередом шли уроки француженки Розы Ивановны и рисование ушей и носов под руководством нанятого отцом архитектора. Приезжал еще «приятного нрава» старичок, дальний родственник. Мальчику он любил рассказывать «о дальних краях, о диких людях… произведениях тропических стран». Заметив интерес, с каким тот его слушал, он подарил ему издание «История о странствованиях вообще по всем краям земного круга сочинения господина Прево…» в 12-ти томах, напечатанное еще в екатерининские времена в типографии Н. И. Новикова в Москве. Читать Глинка научился очень рано и взялся за книги «с рвением». Впоследствии он полагал, что именно описания тех «прелестных мест» пробудили в нем любовь к географии и путешествиям. А музыкальное чувство, сначала остававшееся «неразвитым», проснулось позже.
Музыка в усадьбе сопровождала, главным образом, танцы на балах по торжественным случаям. Звучала она и во время ужинов, когда флейты, кларнеты, фаготы, валторны играли «грустно-нежные» русские песни, переложенные для октета духовых инструментов. Как думал сам Глинка, сильное впечатление от музыки, «слышанной в ребячестве», стало «первой причиной», определившей преимущественно русский характер его сочинений.
Кроме того, после разъезда гостей с шумных праздников, шмаковские музыканты — крепостной оркестр дяди Афанасия Андреевича — часто оставались в усадьбе еще на несколько дней. Тогда в зале по вечерам, при свечах, играли они для домашних разные пьесы. Исполнили однажды и квартет с кларнетом Б.Г. Крузеля. Музыка забытого ныне шведского композитора погрузила мальчика в «томительно сладкое состояние», озарила душу его восхищением, решившим всю
его будущность. Предчувствие этого звучит уже в ответе учителю о причине рассеянности на уроке рисования: «Что же делать — музыка — душа моя». «С тех пор я страстно полюбил музыку», — заметил Глинка позднее в «Записках».
Шмаковский оркестр становится для него самой большой радостью. К неудовольствию Ивана Николаевича, участию в танцах и беседах с гостями мальчик предпочитал теперь игру на скрипке (разумеется, по силам, незатейливую — «посредством тоники и доминанты»). Музыкальное образование его началось после приглашения в дом из Петербурга гувернантки-учительницы Варвары Федоровны Кламмер. Дети подрастали (в 1815 году их в семье было уже шестеро). Как полагалось, их обучали французскому и немецкому языкам, география и — музыке.
Под руководством строгой смолянки мальчик делал быстрые успехи и сравнительно скоро стал «довольно порядочно» играть на фортепиано (игрой на скрипке занимался с ним музыкант из того же оркестра и, по мнению Глинки, менее удачно). Судя по «Запискам» композитора, основной задачей педагога, в соответствии с методикой преподавания в те времена, было развитие пальцевой беглости, мелкой техники: следовало научить мягкой, бисерной игре, без «эффектов» и резких тембровых сопоставлений. Подобный стиль фортепианной игры навсегда остался для Глинки идеалом, заставившим его предпочитать искусство Дж.Фильда звуковым и техническим новшествам в игре Ф. Листа (которая напоминала композитору «рубку котлет»). Человек «тихого и кроткого нрава», Глинка вообще плохо переносил громкие и резкие звуки. Игра его самого отличалась певучестью звука («У Глинки клавиши пели от прикосновения его маленькой ручки…», — вспоминала через много лет А.П. Керн.) А о свободном владении инструментом — основы этого были заложены именно в детстве — говорят технически трудные, блестящие фортепианные сочинения Глинки 1830-х годов.
Характерный для эпохи педагогический репертуар не представлял собой подлинной художественной ценности, ограничиваясь легковесными сочинениями третьестепенных салонных авторов (Штейбельт, Гировец). В нем не было сонат Гайдна и Моцарта или хотя бы творившего тогда Клементи; к тому же из печати давно уже вышли и нетрудные 19-я и 20-я сонаты Бетховена. По-видимому, эти сочинения относили к концертному репертуару, а учить полагалось по образцам более удобным для педагогических целей, не заботясь о художественной ценности музыкального материала. Интересно, что в круг неизменных требований входило чтение с листа.
Все же оркестр привлекал мальчика больше всего, благо слушать его он мог беспрестанно. Однако занимали теперь его внимание не одни только переложения русских песен, а, главным образом, нетрудные для исполнения оперные увертюры известных в то время (и тоже не первоклассных) композиторов Э. Н. Мегюля («Двое слепых из Толедо»), Р. Крейцера («Лодоиска»), Ф. А. Буальдье ( «Моя тетушка Аврора»). Их благозвучная, неглубокая по содержанию музыка подготовила, тем не менее, Глинку к позднейшему открытию для самого себя симфоний Гайдна и Моцарта, симфоний и увертюр Бетховена, сочинений Керубини. Особенно приятные увертюры мальчик играл на фортепиано сам. Тогда-то, вероятно, и возникла его прочная любовь к сочинениям Мегюля, привлекавшим его классическим благородством мелодики и поэтической ясностью гармонического стиля.
Как можно представить себе по «Запискам» Глинки, занятия его музыкой и «предметами» с В.Ф. Кламмер длились не менее двух лет. Прервал их отъезд в Петербург.
Продолжить образование 13-летнего мальчика следовало в столице, и решено было поместить его «в новооткрытый Благородный пансион при Главном педагогическом институте», преобразованный в 1819 году в Санкт-Петербургский университет. Но сейчас только что наступил год 1818-й.
Сверкающим январским утром к крыльцу усадьбы подали удобный и теплый возок. В нем разместились закутанные в шубы и шали Евгения Андреевна, гувернантка, старшая из сестер Глинки Пелагея и он сам.
«С Богом!» Лошади рванули, заскрипели полозья. Возле церкви остановились. Путешественники перекрестились. Возок снова тронулся.
В тот день кончилось детство будущего композитора, описанное им самим в трех первых периодах его «Записок».

Обратите внимание, что заказать цветы вы можете на сайте www.zakaz-buketa.ru. Отличный выбор, вы не разочаруетесь!

 

musicschool2.ru

Глава I. Детство Глинки. «Михаил Глинка. Его жизнь и музыкальная деятельность»

 

Семья Глинки. – Жизнь с бабушкой. – Первые впечатления. – Проблески музыкального чувства. – Первые учителя .

Около 1804 года в Смоленской губернии, верстах в двадцати от города Ельни, проживал в собственном своем имении, селе Новоспасском, отставной капитан Иван Николаевич Глинка. До нас дошло очень мало сведений о личности этого человека; но то, что мы знаем о нем, рисует его как неглупого и даже довольно образованного помещика так называемого «доброго старого времени». Время же это имело много характерных особенностей; оно в литературе более или менее исследовано и известно. Всякий порядочный молодой дворянин начинал карьеру службою, по преимуществу военною, затем привозил в деревню какой-нибудь чин вроде капитанского, как Иван Николаевич, женился и погружался в хозяйство. Досуга бывало много, достатков тоже, деньги считались на ассигнации; кругом стояли большие, еще не проданные леса. Все отношения были просты и патриархальны, никто еще и не мечтал о реформе, а «подданные» тогдашних господ повиновались не только за страх, но и за совесть, особенно если помещик был из числа добрых людей, как Иван Николаевич Глинка. Словом, жилось привольно. Многие из более достаточных помещиков держали у себя даже домашние оркестры, составленные из собственных крепостных людей, и по высокоторжественным дням семейных празднеств крепостные артисты исполняли разные пьесы, вроде знаменитого патриотического гимна «Гром победы раздавайся», русские песни, старинные увертюры теперь давно забытых немецких композиторов и т. п. Короче сказать, это было начало характерной александровской эпохи, и семейство Глинки можно считать типичным представителем тогдашней помещичьей среды.

20 мая 1804 года у Ивана Николаевича Глинки и жены его Евгении Андреевны, урожденной Глинки, родился сын Михаил. О педагогике или хотя бы только о физическом воспитании детей первого возраста тогда имели вообще самые смутные понятия, а маленький Глинка вдобавок тотчас после рождения поступил на руки к бабушке его, Фекле Александровне, никому не хотевшей доверить воспитание любимого внука. Чтобы понять, каково жилось мальчику с бабушкой, нужно знать, что Фекла Александровна была женщина уже очень престарелая. Она имела в семье отдельное помещение, где и жила с внуком, его кормилицей и нянькой почти безвыходно. Старуха больше всего на свете боялась простуды, притом не столько у себя, сколько у внука, и потому комнаты натапливали до 20 градусов, причем бедного мальчика еще безжалостно кутали в какую-то шубку. И такая жизнь продолжалась до самой смерти бабушки Феклы Александровны, то есть целых четыре года. Неудивительно поэтому, что ребенок рос слабым, нервным, был очень восприимчив ко всякого рода заболеваниям и эту болезненность сохранил потом на всю жизнь.

Здесь будет кстати высказать одно психологическое соображение, применимое, впрочем, не только к Глинке, но и ко всем детям, находящимся в его положении. Недостаток движения и отсутствие разнообразия внешних впечатлений толкнули маленького Глинку в область внутреннего мира, притом гораздо раньше, чем это происходит обычно: он рано стал проявлять заметную нервную впечатлительность и восприимчивость. Так, еще при жизни бабушки, то есть, стало быть, моложе четырех лет от роду, он уже выучился читать и читал, должно быть, недурно, потому что, по словам биографов, «восхищал бабушку отчетливым чтением священных книг». При этом не нужно забывать, что дело происходило в самом начале XIX столетия, когда никаких звуковых методов, никаких современных облегчений при изучении грамоты не было. Да и вообще грамота, особенно же отчетливое чтение, требует довольно сложной психической деятельности, а потому-то и не доступна самому первому возрасту, – у обыкновенных детей к четырем годам едва проявляются первые признаки разумно-сознательной жизни. Но дело в том, что Глинка не был обыкновенным ребенком…

С особенной силой и также очень рано стал привлекать Глинку мир звуков. По праздникам его водили в церковь, и говорят, что даже в самом первом возрасте церковное пение и звон колоколов производили на него неотразимое впечатление. Возвращаясь домой, он долго не мог отделаться от этих впечатлений, набирал медные тазы и подолгу звонил, подражая церковным колоколам. Когда впоследствии, на седьмом году, ему случилось быть в городе и слышать колокола самых разнообразных тембров, он безошибочно мог отличить звон каждой церкви и вообще проявлял необыкновенно тонкий слух.

Еще одно замечание, относящееся к первым годам жизни Глинки. Все детство свое он провел на руках женщин, окруженный женщинами, и затем в зрелом возрасте женское общество предпочитал всякому другому. Такое преобладание женского влияния отразилось очень решительно на его темпераменте, уже и без того мягком от природы. Мягкость его характера была до того велика, что часто переходила в совершенную слабость, в какую-то беспомощность, житейскую неумелость. Постоянно требовалось, чтобы кто-нибудь за ним ухаживал и устраивал его практические дела, в которые он никогда не вникал. Когда же такого человека налицо не оказывалось, наш гений приходил в беспокойство и с не свойственной ему энергией принимался отыскивать себе новую нянюшку. Обыкновенно таковая скоро находилась, и добрейший Михаил Иванович успокаивался, улыбаясь своею кроткой, незлобиво-лукавой улыбкой. Как очень умный человек, он хорошо понимал свое положение…

Да, он понимал свою роль в мире и знал, что «не для корысти», менее всего для каких бы то ни было «битв» и «не для житейского волненья» создана его гениальная и детски незлобивая душа. Мы еще не раз возвратимся к характеристике этого удивительного человека, здесь же сообщаем вышеприведенные сведения лишь для того, чтобы показать, где, когда и из какого источника развились основные свойства характера Глинки. Затем возвращаемся к фактам биографии.

По смерти бабушки Феклы Александровны жизнь маленького Глинки несколько изменилась: прекратилось прежнее затворничество, должно быть, сняли с мальчика и его вечную шубку; руководство воспитанием перешло к матери Глинки, Евгении Андреевне. «Матушка баловала меня менее, – говорит Глинка в своих „Записках“, – и старалась даже приучать к свежему воздуху, но эти попытки оставались по большей части без успеха». Начался период начального образования. На первый раз пригласили француженку Розу Ивановну в качестве бонны и какого-то архитектора для уроков рисования. Неизвестно, что именно внесла в душевную сокровищницу будущего гения Роза Ивановна, зато известно, что архитектор был человек очень усердный и все заставлял своего ученика рисовать глаза, носы и уши. В своей автобиографии Глинка упоминает об этих носах с обыкновенным своим добродушием и даже говорит, что успевал… Та же автобиография упоминает еще о некоем «любознательном, весьма приятного нрава старичке», который часто навещал семейство Глинки, рассказывал мальчику «о диких людях», тропических странах и вообще о чужих краях, а в заключение подарил ему книгу под заглавием «О странствиях вообще», издание времен Екатерины II. Глинка полагает, что рассказы старичка и упомянутые «Странствия» послужили основанием его страсти к путешествиям. Конечно, могло быть и так…

Когда будущему композитору наступил восьмой год, семейству его пришлось спасаться от нашествия французов. Перебрались на время в Орел; однако ни этот переезд, ни события двенадцатого года вообще заметного следа в жизни Глинки не оставили. Гораздо важнее замечание автобиографии, что даже по восьмому году, то есть до восьми лет, музыкальное чувство будущего композитора оставалось в зачаточном, неразвитом состоянии. Оно проявилось у него рельефно только на десятом или одиннадцатом году. Вот что говорит по этому поводу сам Глинка: «У батюшки иногда собиралось много соседей и родственников; это случалось в особенности в день его ангела или когда приезжал кто-либо, кого он хотел угостить на славу. В таком случае посылали обыкновенно за музыкантами к дяде моему, брату матушки, за восемь верст. Музыканты оставались несколько дней и, когда танцы за отъездом гостей прекращались, играли бывало разные пьесы. Однажды – помнится, что это было в 1814 или 1815 году, одним словом, когда я был по десятому или по одиннадцатому году, – играли квартет Крузеля с кларнетом; эта музыка произвела на меня непостижимое, новое и восхитительное впечатление; я оставался целый день потом в каком-то лихорадочном состоянии, был погружен в неизъяснимое томительно-сладкое состояние…»

На другой день утром, когда нужно было опять рисовать уши и носы, эти носы выходили у Глинки гораздо хуже обыкновенного, и учитель рисования, уже известный читателю архитектор, напрасно напрягал свои умственные способности, стараясь угадать причину странной рассеянности ученика.

– Вы, верно, всё думаете о вчерашней музыке? – спросил он наконец.

– Что ж делать, – отвечал маленький мечтатель, – музыка – душа моя.

Архитектор, разумеется, не придал этим словам никакого значения. На самом же деле в них были и правда, и глубокий смысл: это был момент некоторого душевного перелома, неизбежный в жизни каждого настоящего артиста, это была эпоха в жизни Глинки, когда для него впервые сознательно определилось врожденное его призвание. «С тех пор, – говорит он, – я страстно полюбил музыку. Оркестр моего дяди был для меня источником самых живых восторгов. Когда играли для танцев… я брал в руки скрипку или маленькую флейту и подделывался под оркестр… Отец часто гневался на меня, что я не танцую и оставляю гостей, но при первой возможности я снова возвращался к оркестру. Во время ужина обыкновенно играли русские песни, переложенные на две флейты, два кларнета, две валторны и два фагота. Эти грустно нежные, но вполне доступные для меня звуки мне чрезвычайно нравились (я с трудом переносил резкие звуки, даже валторны на низких нотах, когда на них играли сильно, и, может быть, эти песни, слышанные мною в ребячестве, были первою причиною того, что впоследствии я стал преимущественно разрабатывать народную русскую музыку».

Здесь мы, однако, должны сделать небольшое ограничительное замечание относительно достоинства слышанных Глинкою в детстве песен. Надо помнить, что эти песни он слышал тогда не из уст самого народа, а в переложениях (две флейты, два кларнета и пр.). Достоинство же этих переложений было более чем сомнительно. Еще мелодию песни тогдашний композитор, человек почти всегда с иностранным именем, мог, пожалуй, сохранить, но гармония, ритм, общий колорит и характер песни – все это пропадало бесследно. Так что, в сущности, пьесы, исполнявшиеся дядиным оркестром, вряд ли можно было даже и назвать русскими песнями. Это могли быть имитации русской песни – не более, притом имитации едва ли удачные. И надобно было иметь гениальную художественную проницательность, чтобы благодаря этим quasi-народным песням расслышать и запечатлеть в своем сердце истинную русскую народную музыку. Этими же соображениями объясняется и то обстоятельство, что разрабатывать народную музыку строго, систематически и сознательно Глинка начал лишь в зрелом возрасте, когда проснувшиеся в нем, быть может, далекие воспоминания детства он мог поверить наблюдениями зрелого возраста, когда он мог слышать настоящую народную песню. Юношеские же его произведения отмечены, как и вся тогдашняя музыка в России, заметным итальянским влиянием.

Да, великим гением нужно было обладать, чтобы в тогдашней России создать национальную русскую музыку. Самый источник ее – народная песня – был почти не доступен музыканту-исследователю; музыкально-исследовательских учреждений, консерватории, школ – ничего этого и в помине не было, а домашнее преподавание музыки могло возбуждать разве только смех или сострадание. Вот, например, сведения, почерпнутые из автобиографии Глинки: «Около этого времени (то есть когда Глинке было 10—13 лет) выписали нам гувернантку из Петербурга, Варвару Федоровну Кляммер. Это была девица лет двадцати, высокого роста, строгая и взыскательная». Она взялась обучать Глинку и его сестру разом французскому и немецкому языкам, географии – словом, всем наукам и между прочим музыке. Преподавание наук велось, разумеется, совершенно механическим путем: нужно было запомнить все заданное слово в слово; что же касается музыки, то «музыке, т. е. игре на фортепиано и чтению нот, нас учили также механически, – говорит Глинка и к удивлению нашему прибавляет:—Однако ж я быстро в ней успевал». Упомянутая же девица оказалась, кроме того, «хитра на выдумки» и «как только мы с сестрой, – замечает Глинка, – начали кое-как разбирать ноты и попадать на клавиши, то сейчас же приказала приладить доску к фортепиано над клавишами так, что играть было можно, но нельзя было видеть рук и клавиш». Как вам нравится такая метода, читатель?

Вскоре после того маленького Глинку задумали учить играть на скрипке и преподавателем взяли одного из первых скрипачей дяди, но, к сожалению, сам этот «первый» скрипач играл, по словам Глинки, «не совсем верно и действовал смычком весьма неразвязно». И при таких-то жалких условиях преподавания Глинка все-таки успевал в музыке!

litra.pro

В семье Глинок - Сергей Муханов

Материал подготовлен специально для «Смоленской газеты». В ходе работы выяснилось, что личная жизнь великого композитора – практически вся, включая детство – во многом достойна такой рейтинговой и многошумной передачи, как «Пусть говорят». Родоначальник русской национальной оперы, наш земляк – это просто какой-то Джон Леннон, ей-богу. Кстати, об идейной связи между Глинкой и Ленноном см. постскриптум.

Текст компилятивный, все материалы находятся в открытом доступе, я не претендую на открытия, мне разве что принадлежит микс. Никогда прежде не встречал подборки, где были бы сведены воедино факты из личной и частной жизни Михаила Ивановича Глинки. Наверняка есть ещё кое-что, но я бы не хотел провалиться в бульварщину. Спасибо, что читаете!

Михаил Глинка с матерью Евгенией Андреевной и сестрой Пелагеей. Миниатюра, 1817 г.

Непростая увертюра

Надо сказать, в детстве гениальный композитор не был обласкан материнской любовью. Сложно доподлинно установить обстоятельства разлада в семье, но вот что об этом писал сам Михаил Иванович: «Я родился 1804 года, мая 20-го дня, утром на заре в селе Новоспасском, принадлежавшем родителю моему, капитану в отставке, Ивану Николаевичу Глинке... Вскоре по рождении моём матушка моя Евгения Андреевна, урождённая Глинка, принуждена была предоставить первоначальное моё воспитание бабке моей Фёкле Александровне (матери моего отца), которая перенесла меня в свою комнату. С нею, кормилицею и нянею, провёл я около трёх или четырёх лет, видаясь с родителями весьма редко. Я был ребёнком слабого сложения, весьма золотушного и нервного расположения, бабка моя, женщина преклонных лет, почти всегда хворала, а потому в комнате её (где обитал я) было по крайней мере не менее 20 градусов тепла по Реомюру (25 градусов Цельсия). Несмотря на это, я не выходил из шубки... на свежий воздух выпускали меня очень редко и только в теплое время.

Бабушка моя баловала меня до невероятной степени; мне ни в чем не было отказа; несмотря на это, я был ребенком кротким и добронравным...»

После смерти Фёклы Александровны Михаил перешёл в полное распоряжение матери, приложившей все усилия, чтобы стереть следы прежнего воспитания. «Покуда он жил у бабушки, у него никаких друзей и товарищей не было; он рос совершенно один», – вспоминала младшая сестра Людмила.

Польские корни. Глубокие

Михаил Иванович не случайно уточняет, что его мать – урождённая Глинка. Дело в том, что отставной капитан Иван Николаевич Глинка (1777 – 1834) был женат на своей троюродной сестре – Евгении Андреевне Глинка-Земелька (1783 – 1851). Прадед композитора был шляхтичем из знатного рода Глинки (их герб назывался Тшаска), его звали Викторин Владислав Глинка. После потери Речью Посполитой Смоленска в 1654 году В.В. Глинка принял российское подданство и перешёл в православие. Царская власть сохранила за смоленской шляхтой земельные владения и дворянские привилегии, включая прежние гербы.

Вспоминая детство, сестра Глинки, Людмила, так рассказывала о своих родителях: «Они всю жизнь свою уважали друг друга и были счастливы. Отец был от природы умный и по тому времени очень образованный человек. Крестьяне любили отца. Он не только обращался с ними человечно, но с радостью и любовью узнавал их нужды и помогал им. Мать была красавица, к тому же очень хорошо воспитана и прекрасного характера. По словам матери, ей с братом ладить было нетрудно, несмотря на его избалованность».

Однако в дальнейшем Иван Николаевич не очень-то жаловал своего гениального сына. Та же сестра Людмила свидетельствует: «Мой отец, когда был впоследствии недоволен тем, что брат оставил службу и занимался музыкой, часто говаривал: «Не даром соловей запел при его рождении у окна, вот и вышел скоморох».

Что такое домашнее воспитание

Итак, до шести лет Миша воспитывался бабушкой. Вот рассказ, характеризующий тогдашнюю атмосферу и нравы: «Няня его, которая была при нём у бабушки, Татьяна Карповна, рассказывала мне, что брат, видя или слыша, как бабушка, бывало, сердилась на прислугу или крестьян, только она начинала кричать, немедленно выбегал из комнаты, бросался к няне на шею и горько плакал. Один раз бабушка, заметив это, стала остерегаться, а няню наказали, говоря, что это она его научила.

Вторая няня, или, как теперь называют, поднянька, в помощь Татьяне Карповне, была молодая, весёлая женщина, Авдотья Ивановна, которая знала много разных сказок и песен. Впоследствии она была моей няней, жила долго и рассказывала мне следующее: «Страшное наше житьё тогда было; я боялась вашу бабушку как огня: как заслышу её голос, так хоть бы провалиться! И бывало, когда бабушка заметит, что Михаил Иванович скучен или не совсем здоров, сейчас крикнет: «Авдотья, рассказывай сказки и пой». И барчук, как звали мы его, всегда был доволен этим!» – писала сестра композитора.

А вот как вспоминал своё детство много лет спустя сам Михаил Иванович: «После кончины бабки моей образ моей жизни несколько изменился. Матушка баловала меня менее и старалась даже приучать меня к свежему воздуху, но эти попытки по большей части оставались без успеха. Кроме сестры, годом меня моложе, и моей няни, вскоре взяли другую няню, вдову землемера по имени Ирину Федоровну Мешкову, с дочерью, несколько старше меня. Эта няня была женщина простая и чрезвычайно добрая, а матушка хотя не баловала, но любила нас, и нам было хорошо. Впоследствии присоединили к Ирине Федоровне француженку Розу Ивановну, а нанятый отцом моим архитектор вместо мела дал мне карандаш в руку и начал свои уроки рисования, как водится, с глаз, носов, ушей и пр., требуя безотчётного от меня механического подражания; при всём том, однако ж, я быстро успевал. Сверх того, один дальний родственник, любознательный, бодрый и весьма приятного нрава старичок, нередко навещал нас: любил рассказывать мне о далёких краях, о диких людях, о климатах и произведениях тропических стран и, видя, с какою жадностию я его слушал, привёз мне книгу под названием «О странствиях вообще», изданную в царствование Екатерины II. Я с рвением принялся за чтение...»

С десяти лет Михаил начал учиться игре на фортепиано и скрипке. Первой учительницей Глинки была приглашённая из Санкт-Петербурга гувернантка Варвара Фёдоровна Кламмер.

В 1817 году родители привезли 13-летнего Михаила в Санкт-Петербург и поместили в Благородный пансион при Главном педагогическом институте, Так у сына смоленской земли началась столичная жизнь. Его гувернёром был поэт, декабрист Вильгельм Кюхельбекер (1797 – 1846), чья родная сестра Юстина (1784 – 1871) вышла замуж за Г.А. Глинку (1776 – 1818), двоюродного брата отца композитора.

Музей-усадьба в Новоспасском. Главное здание

Рай земной

В дальнейшем Михаил Иванович приезжал в Новоспасское более двадцати раз: иногда на полгода, иногда на несколько дней. «Новоспасское – рай земной», – любил повторять композитор.

Постоянно неустроенный в домашнем быту, так и не знавший личного счастья, Глинка не привык к оседлой жизни. Часто будущие шедевры он обдумывал в пути – в дальней дороге, либо на обычной городской прогулке. Может, поэтому он так дорожил Новоспасским. Глинка посетил много стран, где провёл двенадцать лет. Это Италия, Германия, Австрия, Польша, Швейцария, Франция, Испания. Но где бы он ни был, скучал по родине, писал домой нежные письма родным, «милой, бесценной маменьке», сёстрам.

Родное гнездо обогащало его физически и духовно. Ему нравилась счастливая атмосфера Новоспасского. «Ежедневно утром садился я за стол в большой и весёлой зале в доме нашем в Новоспасском. Это была наша любимая комната; сёстры, матушка, жена, одним словом вся семья там же копошилась, и чем живее болтали и смеялись, тем быстрее шла моя работа. Время было прекрасное...» – писал Глинка.

«Хандрил иногда немного, – отмечала сестра Л.И.Шестакова, – но оркестр дяди Афанасия Андреевича и вообще музыка его воскрешали».


Екатерина Керн

Почти «Пусть говорят»

Получив в 1834 году за границей известие о смерти отца, Глинка решил незамедлительно вернуться в Россию.
Композитор прибыл с обширными планами создания русской национальной оперы. После долгих поисков сюжета для оперы Глинка, по совету Василия Жуковского, остановился на предании об Иване Сусанине. В конце апреля 1835 года Глинка обвенчался с Марьей Петровной Ивановой, своей дальней родственницей. Вскоре после этого молодожёны отправились в Новоспасское, где Глинка с большим рвением принялся за написание «Жизнь за царя». Её премьера состоялась 27 ноября (9 декабря) 1836 года (это день рождения русской оперы). Успех был огромным, эпическое произведение было с восторгом принято обществом.

За первой оперой последовала другая грандиозная работа – «Руслан и Людмила». Её первое представление состоялось в конце 1842 года, ровно через шесть лет после появления «Ивана Сусанина».
На годы написания оперы «Руслан и Людмила» приходятся бурные отношения Глинки с Екатериной Керн, дочерью знаменитой пушкинской музы и коменданта Смоленска.

В ноябре 1839 года, измученный слухами о неверности жены, Михаил Иванович принимает решение об окончательном разрыве с М.П. Ивановой. «Мне было гадко у себя дома. Зато сколько жизни и наслаждений с другой стороны! Пламенно поэтические чувства к Е.К., которые она вполне понимала и разделяла...» – писал Глинка.

На момент знакомства девушке было 22 года, отношения быстро переросли в любовь. Надо отметить, что Глинка в своё время был дружен с самим Александром Сергеевичем. И подобно тому, как Пушкин в 1825 году посвятил одно из лучших своих стихотворений Анне Керн, влюблённый Глинка 15 лет спустя написал романс «Я помню чудное мгновенье» на эти стихи...

В 1841 году Екатерина Керн забеременела. Начавшийся незадолго до этого бракоразводный процесс Глинки с женой, уличённой в тайном венчании (!) с корнетом Николаем Васильчиковым, племянником крупного сановника, давал Екатерине надежду стать женой композитора. Михаил Иванович также был уверен, что дело решится быстро и вскоре он сможет жениться на Екатерине. Но судебный процесс принял неожиданный оборот. И хотя Глинка не пропускал ни одного судебного заседания, дело затянулось.

Екатерина постоянно плакала и требовала от Михаила Ивановича решительных действий. Глинка решился – дал ей значительную сумму на «освобождение» от внебрачного ребёнка, хотя очень переживал по поводу случившегося. Чтобы сохранить всё в тайне и избежать скандала в обществе, молодая мать увезла дочку в Лубны на Украину «для перемены климата».

В 1842 года Керн вернулась в Санкт-Петербург. Глинка, ещё не получивший развода с прежней женой, часто виделся с ней, однако, как он признаётся в своих записках, «уж не было прежней поэзии и прежнего увлечения». Летом 1844 года Глинка, покидая Санкт-Петербург, заехал к Екатерине Ермолаевне и простился с ней. После этого их отношения практически прекратились. Столь желанный развод Глинка получил лишь в 1846 году, но связывать себя узами брака побоялся и прожил остаток жизни холостяком.


Глинка с любимой сестрой Людмилой, 1850 г.

Многократно упоминавшаяся здесь младшая сестра Глинки, Людмила Ивановна, после кончины их матери и двух своих детей, с начала 1850-х годов целиком посвятила себя заботам о брате, а после его смерти сделала всё, чтобы опубликовать его произведения.

У Екатерины Керн было своё имение в Смоленской губернии, где она часто гостила. Долгих десять лет она ждала возвращения любимого, и только тогда уступила уговорам родственников – вышла замуж за другого (на тот момент ей было уже 36 лет, через два года она родила сына). Свою любовь к Глинке Екатерина Ермолаевна сохранила на всю жизнь, и даже умирая, в 1904 году, с глубоким чувством вспоминала его.

Михаил Иванович Глинка скончался 15 февраля 1857 года в Берлине и был похоронен на лютеранском кладбище. В мае того же года, по настоянию Людмилы Ивановны Шестаковой, его сестры, прах великого композитора был перевезён в Санкт-Петербург и упокоен на Тихвинском кладбище

Опубликовано в «Смоленской газете» 19.07.2017, №25 (1215)

P.S. И о духовном сродстве Михаила Глинки и Джона Леннона. Глинке принадлежит широко известный афоризм: «Создаёт музыку народ, а мы, композиторы, её только обрабатываем». Джон Леннон в одном из своих последних интервью (Барбара Гростарк, Newsweek) сказал следующее: «Популярная музыка – это та музыка, которую мне нравится слушать. Это народная музыка. Фольклор. Я всегда так считал. И то, что я пишу – это народная музыка. То, что приносит мне творческое наслаждение, является мне в форме простой популярной музыки. Вот так». Глинка, как известно, очень любил русскую песню – см. выше.

sergei-muhanov.livejournal.com

Михаил Глинка - биография, фото, творчество, личная жизнь, произведения и интересные факты

Биография

Михаил Глинка – русский композитор, основоположник русской национальной оперы, автор всемирно известных опер «Жизнь за Царя» («Иван Сусанин») и «Руслан и Людмила». 

Глинка Михаил Иванович родился в родовом имении своей семьи в Смоленской области 20 мая (1 июня) 1804 года. Его отец был потомком обрусевшего польского шляхтича. Родители будущего композитора приходились друг другу дальними родственниками. Мать Михаила Евгения Андреевна Глинка-Земелька была троюродной сестрой его отца - Ивана Николаевича Глинки.

Михаил ГлинкаМихаил Глинка в последние годы

Мальчик рос болезненным и слабым ребенком. Воспитанием Михаил первые десять лет его жизни занималась мать отца Фёкла Александровна. Бабушка была бескомпромиссной и строгой женщиной, культивировала в ребенке мнительность и нервозность. Обучался внук Фёклы Александровны на дому. Первый интерес к музыке проявился у мальчика в раннем детстве, когда он пытался имитировать колокольный звон с помощью медной домашней утвари.

После смерти бабушки воспитанием Михаила занялась его мать. Она устроила сына в петербургский пансион, в котором учились только избранные дворянские дети. Там Михаил познакомился со Львом Пушкиным и его старшим братом. Александр Сергеевич навещал родственника и знал его близких друзей, одним из которых был Михаил Глинка.

Михаил Глинка в молодостиМихаил Глинка в молодости

В пансионе будущий композитор начал брать уроки музыки. Его любимым учителем был пианист Карл Майер. Глинка вспоминал, что именно этот преподаватель повлиял на формирование его музыкального вкуса. В 1822 году Михаил окончил обучение в пансионе. В день выпуска он вместе с преподавателем Майером публично исполнил концерт Гуммеля для фортепиано. Выступление имело успех.

Начало карьеры

Первые сочинения Глинки относятся к периоду выпуска из пансиона. В 1822 году Михаил Иванович стал автором нескольких романсов. Один из них «Не пой, красавица, при мне» был написан на стихи Александра Пушкина. Знакомство музыканта с поэтом произошло во время учебы, но через несколько лет после выпуска Глинки из пансиона молодые люди стали друзьями на почве общих интересов.

Михаил Иванович с детства отличался слабым здоровьем. В 1923 году он отправился на Кавказ, чтобы пройти лечение минеральными водами. Там он любовался пейзажами, изучал местные легенды и народное творчество, занимался здоровьем. После возвращения с Кавказа Михаил Иванович почти год не покидал свое родовое имение, создавая музыкальные композиции.

Михаил Глинка на КавказеМихаил Глинка на Кавказе

В 1924 году он уехал в столицу, где устроился на службу в Министерство путей и сообщения. Не прослужив и пяти лет, Глинка вышел в отставку. Причиной ухода со службы стал недостаток свободного времени для занятий музыкой. Жизнь в Петербурге подарила Михаилу Ивановичу знакомства с выдающимися творческими людьми его времени. Окружение разжигало у композитора потребность в творчестве.

В 1830 году состояние здоровья Глинки ухудшилось, музыкант был вынужден сменить Петербургскую сырость на более теплый климат. Композитор отправился на лечение в Европу. Оздоровительную поездку в Италию Глинка совместил с профессиональным обучением. В Милане композитор познакомился с Доницетти и Беллини, изучал оперу и бельканто. Через четыре года своего пребывания в Италии Глинка уехал в Германию. Там он брал уроки у Зигфрида Дена. Прервать обучение Михаилу Ивановичу пришлось из-за неожиданной кончины отца. Композитор спешно вернулся в Россию.

Расцвет карьеры

Музыка занимала все мысли Глинки. В 1834 году композитор начал работать над своей первой оперой «Иван Сусанин», которая позднее была переименована в «Жизнь за царя». Первое название сочинению вернули в советское время. Действие оперы происходит в 1612 году, но на выбор сюжета повлияла война 1812 года, случившаяся во времена детства автора. Когда она началась, Глинке было всего восемь лет, но ее влияние на сознание музыканта сохранилось на несколько десятилетий.

В 1842 году композитор окончил работу над своей второй оперой. Произведение «Руслан и Людмила» было представлено в тот же день, что и «Иван Сусанин», но с разницей в шесть лет.

Михаил ГлинкаМихаил Глинка

Глинка писал свою вторую оперу долго. Ему потребовалось около шести лет, чтобы окончить эту работу. Разочарованию композитора не было предела, когда произведение не возымело должного успеха. Волна критики раздавила музыканта. Также в 1842 году у композитора наметился кризис в личной жизни, что повлияло на эмоциональное и физическое здоровье Глинки.

Неудовлетворенность жизнью подтолкнула Михаила Ивановича предпринять новое долгосрочное путешествие в Европу. Композитор посетил несколько городов Испании и Франции. Постепенно он вернул себе творческое вдохновение. Результатом его поездки стали новые произведения: «Арагонская хота» и «Воспоминание о Кастилии». Жизнь в Европе помогла Глинке восстановить уверенность в себе. Композитор снова отправился в Россию.

Некоторое время Глинка провел в родовом имении, потом жил в Петербурге, но светская жизнь утомляла музыканта. В 1848 году он оказался в Варшаве. Там музыкант прожил два года. Этот период жизни композитора ознаменован созданием симфонической фантазии «Камаринская».

Последние пять лет жизни Михаил Иванович провел в разъездах. В 1852 году композитор отправился в Испанию. Состояние здоровья музыканта было слабым, и, когда Глинка добрался до Франции, он решил остаться там. Париж ему благоволил. Ощутив подъем жизненных сил, композитор начал работу над симфонией «Тарас Бульба». Прожив около двух лет в Париже, музыкант со всеми своими творческими начинаниями отправился на родину. Причиной для такого решения послужило начало Крымской войны. Симфония «Тарас Бульба» так и не была окончена.

Вернувшись в Россию в 1854 году, музыкант написал мемуары, которые были изданы спустя 16 лет под названием «Записки». В 1855 году Михаил Иванович сочинил романс «В минуту жизни трудную» на стихи Михаила Лермонтова. Через год композитор отправился в Берлин.

Личная жизнь

Биография Глинки - это история любви человека к музыке, но была у композитора и более обыденная личная жизнь. Во время своих путешествий по Европе Михаил стал героем нескольких амурных приключений. Вернувшись в Россию, композитор решил жениться. По примеру отца он выбрал в спутницы жизни свою дальнюю родственницу. Женой композитора стала Мария (Марья) Петровна Иванова.

Михаил Глинка с женойМихаил Глинка с женой

У супругов была четырнадцатилетняя разница в возрасте, но композитора это не остановило. Брак оказался несчастливым. Михаил Иванович быстро понял, что ошибся с выбором. Брачные узы связывали музыканта с нелюбимой супругой, а сердце было отдано другой женщине. Новой любовью композитора стала Екатерина Керн. Девушка была дочерью музы Пушкина, которой Александр Сергеевич посвятил стихотворение «Я помню чудное мгновенье».

Знаменитая Анна КернЗнаменитая Анна Керн

Отношения Глинки с возлюбленной длились почти 10 лет. Большую часть этого времени музыкант официально был женат. Его законная супруга Мария Иванова, не прожив и года в законном браке, начала искать амурные приключения на стороне. Глинка знал о ее похождениях. Супруга упрекала музыканта в расточительстве, скандалила и изменяла. Композитор был очень подавлен.

Михаил Глинка и Екатерина КернМихаил Глинка и Екатерина Керн

Через шесть лет брака с Глинкой Мария Иванова тайно обвенчалась с корнетом Николаем Васильчиковым. Когда это обстоятельство открылось, Глинка получил надежду на развод. Все это время композитор состоял в отношениях с Екатериной Керн. В 1844 году музыкант понял, что накал любовных страстей угас. Еще через два года он получил развод, но на Екатерине так и не женился.

Глинка и Пушкин

Михаил Иванович и Александр Сергеевич были современниками. Пушкин был старше Глинки всего на пять лет. После того, как Михаил Иванович перешагнул рубеж в двадцать лет, у них с Александром Сергеевичем появилось много общих интересов. Дружба молодых людей продолжалась до трагической гибели поэта.

Михаил Глинка и Александр ПушкинКартина "Пушкин и Жуковский у Глинки". Художник Виктор Артамонов

Глинка задумал оперу «Руслан и Людмила» для того, чтобы иметь возможность поработать с Пушкиным. Смерть поэта сильно замедлила процесс создания оперы. В итоге ее постановка почти провалилась. Глинку называют “Пушкиным от музыки”, ведь он внес такой же посильный вклад в становление русской национальной оперной школы, как его друг  в развитие русской литературы.

Смерть

В Германии Глинка занимался изучением творчества Иоганна Себастьяна Баха и его современников. Не прожив в Берлине и года, композитор скончался. Смерть настигла его в феврале 1857 года.

Могила ГлинкиПамятник на могиле Михаила Глинки

Композитора скромно похоронили на небольшом лютеранском кладбище. Через несколько месяцев младшая сестра Глинки Людмила приехала в Берлин, чтобы устроить перевозку праха брата на родину. Гроб с телом композитора из Берлина в Санкт-Петербург перевозили в картонной коробке с надписью «ФАРФОР».

Перезахоронили Глинку в Санкт-Петербурге на Тихвинском кладбище. Аутентичная надгробная плита с первой могилы композитора до сих пор находится в Берлине на территории русского православного кладбища. В 1947 году там также был установлен памятник Глинке.

Интересные факты

  • Глинка стал автором романса «Я помню чудное мгновенье», который был написан на стихи Александра Сергеевича Пушкина. Поэт посвятил строки своей музе Анне Керн, а Михаил Иванович посвятил музыку ее дочери Екатерине.
  • После того как композитор получил известие о смерти матери в 1851 году, у него отнялась правая рука. Мать была для музыканта самым близким человеком.
  • У Глинки могли быть дети. Возлюбленная музыканта в 1842 году была беременна. Композитор в этот период был официально женат и не смог получить развод. Музыкант дал Екатерине Керн большую сумму денег на избавление от чада. Женщина почти на год уехала в Полтавскую область. По одной из версий, ребенок все-таки родился, так как Екатерина Керн отсутствовала слишком длительный период времени. За это время чувства музыканта угасли, он оставил пассию. Глинка к концу своей жизни очень жалел, что попросил Екатерину избавиться от ребенка.
  • Музыкант много лет добивался развода со своей женой Марией Ивановой, намереваясь сочетаться браком со своей возлюбленной Екатериной Керн, но, получив свободу, решил отказаться от женитьбы. Он оставил свою пассию, побоявшись новых обязательств. Екатерина Керн почти 10 лет ждала, что композитор вернется к ней.

24smi.org

Михаил Глинка. Его жизнь и музыкальная деятельность (С. А. Базунов)

Глава I. Детство Глинки

Семья Глинки. – Жизнь с бабушкой. – Первые впечатления. – Проблески музыкального чувства. – Первые учителя.

Около 1804 года в Смоленской губернии, верстах в двадцати от города Ельни, проживал в собственном своем имении, селе Новоспасском, отставной капитан Иван Николаевич Глинка. До нас дошло очень мало сведений о личности этого человека; но то, что мы знаем о нем, рисует его как неглупого и даже довольно образованного помещика так называемого «доброго старого времени». Время же это имело много характерных особенностей; оно в литературе более или менее исследовано и известно. Всякий порядочный молодой дворянин начинал карьеру службою, по преимуществу военною, затем привозил в деревню какой-нибудь чин вроде капитанского, как Иван Николаевич, женился и погружался в хозяйство. Досуга бывало много, достатков тоже, деньги считались на ассигнации; кругом стояли большие, еще не проданные леса. Все отношения были просты и патриархальны, никто еще и не мечтал о реформе, а «подданные» тогдашних господ повиновались не только за страх, но и за совесть, особенно если помещик был из числа добрых людей, как Иван Николаевич Глинка. Словом, жилось привольно. Многие из более достаточных помещиков держали у себя даже домашние оркестры, составленные из собственных крепостных людей, и по высокоторжественным дням семейных празднеств крепостные артисты исполняли разные пьесы, вроде знаменитого патриотического гимна «Гром победы раздавайся», русские песни, старинные увертюры теперь давно забытых немецких композиторов и т. п. Короче сказать, это было начало характерной александровской эпохи, и семейство Глинки можно считать типичным представителем тогдашней помещичьей среды.

20 мая 1804 года у Ивана Николаевича Глинки и жены его Евгении Андреевны, урожденной Глинки, родился сын Михаил. О педагогике или хотя бы только о физическом воспитании детей первого возраста тогда имели вообще самые смутные понятия, а маленький Глинка вдобавок тотчас после рождения поступил на руки к бабушке его, Фекле Александровне, никому не хотевшей доверить воспитание любимого внука. Чтобы понять, каково жилось мальчику с бабушкой, нужно знать, что Фекла Александровна была женщина уже очень престарелая. Она имела в семье отдельное помещение, где и жила с внуком, его кормилицей и нянькой почти безвыходно. Старуха больше всего на свете боялась простуды, притом не столько у себя, сколько у внука, и потому комнаты натапливали до 20 градусов, причем бедного мальчика еще безжалостно кутали в какую-то шубку. И такая жизнь продолжалась до самой смерти бабушки Феклы Александровны, то есть целых четыре года. Неудивительно поэтому, что ребенок рос слабым, нервным, был очень восприимчив ко всякого рода заболеваниям и эту болезненность сохранил потом на всю жизнь.

Здесь будет кстати высказать одно психологическое соображение, применимое, впрочем, не только к Глинке, но и ко всем детям, находящимся в его положении. Недостаток движения и отсутствие разнообразия внешних впечатлений толкнули маленького Глинку в область внутреннего мира, притом гораздо раньше, чем это происходит обычно: он рано стал проявлять заметную нервную впечатлительность и восприимчивость. Так, еще при жизни бабушки, то есть, стало быть, моложе четырех лет от роду, он уже выучился читать и читал, должно быть, недурно, потому что, по словам биографов, «восхищал бабушку отчетливым чтением священных книг». При этом не нужно забывать, что дело происходило в самом начале XIX столетия, когда никаких звуковых методов, никаких современных облегчений при изучении грамоты не было. Да и вообще грамота, особенно же отчетливое чтение, требует довольно сложной психической деятельности, а потому-то и не доступна самому первому возрасту, – у обыкновенных детей к четырем годам едва проявляются первые признаки разумно-сознательной жизни. Но дело в том, что Глинка не был обыкновенным ребенком…

С особенной силой и также очень рано стал привлекать Глинку мир звуков. По праздникам его водили в церковь, и говорят, что даже в самом первом возрасте церковное пение и звон колоколов производили на него неотразимое впечатление. Возвращаясь домой, он долго не мог отделаться от этих впечатлений, набирал медные тазы и подолгу звонил, подражая церковным колоколам. Когда впоследствии, на седьмом году, ему случилось быть в городе и слышать колокола самых разнообразных тембров, он безошибочно мог отличить звон каждой церкви и вообще проявлял необыкновенно тонкий слух.

Еще одно замечание, относящееся к первым годам жизни Глинки. Все детство свое он провел на руках женщин, окруженный женщинами, и затем в зрелом возрасте женское общество предпочитал всякому другому. Такое преобладание женского влияния отразилось очень решительно на его темпераменте, уже и без того мягком от природы. Мягкость его характера была до того велика, что часто переходила в совершенную слабость, в какую-то беспомощность, житейскую неумелость. Постоянно требовалось, чтобы кто-нибудь за ним ухаживал и устраивал его практические дела, в которые он никогда не вникал. Когда же такого человека налицо не оказывалось, наш гений приходил в беспокойство и с не свойственной ему энергией принимался отыскивать себе новую нянюшку. Обыкновенно таковая скоро находилась, и добрейший Михаил Иванович успокаивался, улыбаясь своею кроткой, незлобиво-лукавой улыбкой. Как очень умный человек, он хорошо понимал свое положение…

Да, он понимал свою роль в мире и знал, что «не для корысти», менее всего для каких бы то ни было «битв» и «не для житейского волненья» создана его гениальная и детски незлобивая душа. Мы еще не раз возвратимся к характеристике этого удивительного человека, здесь же сообщаем вышеприведенные сведения лишь для того, чтобы показать, где, когда и из какого источника развились основные свойства характера Глинки. Затем возвращаемся к фактам биографии.

По смерти бабушки Феклы Александровны жизнь маленького Глинки несколько изменилась: прекратилось прежнее затворничество, должно быть, сняли с мальчика и его вечную шубку; руководство воспитанием перешло к матери Глинки, Евгении Андреевне. «Матушка баловала меня менее, – говорит Глинка в своих „Записках“, – и старалась даже приучать к свежему воздуху, но эти попытки оставались по большей части без успеха». Начался период начального образования. На первый раз пригласили француженку Розу Ивановну в качестве бонны и какого-то архитектора для уроков рисования. Неизвестно, что именно внесла в душевную сокровищницу будущего гения Роза Ивановна, зато известно, что архитектор был человек очень усердный и все заставлял своего ученика рисовать глаза, носы и уши. В своей автобиографии Глинка упоминает об этих носах с обыкновенным своим добродушием и даже говорит, что успевал… Та же автобиография упоминает еще о некоем «любознательном, весьма приятного нрава старичке», который часто навещал семейство Глинки, рассказывал мальчику «о диких людях», тропических странах и вообще о чужих краях, а в заключение подарил ему книгу под заглавием «О странствиях вообще», издание времен Екатерины II. Глинка полагает, что рассказы старичка и упомянутые «Странствия» послужили основанием его страсти к путешествиям. Конечно, могло быть и так…

Когда будущему композитору наступил восьмой год, семейству его пришлось спасаться от нашествия французов. Перебрались на время в Орел; однако ни этот переезд, ни события двенадцатого года вообще заметного следа в жизни Глинки не оставили. Гораздо важнее замечание автобиографии, что даже по восьмому году, то есть до восьми лет, музыкальное чувство будущего композитора оставалось в зачаточном, неразвитом состоянии. Оно проявилось у него рельефно только на десятом или одиннадцатом году. Вот что говорит по этому поводу сам Глинка: «У батюшки иногда собиралось много соседей и родственников; это случалось в особенности в день его ангела или когда приезжал кто-либо, кого он хотел угостить на славу. В таком случае посылали обыкновенно за музыкантами к дяде моему, брату матушки, за восемь верст. Музыканты оставались несколько дней и, когда танцы за отъездом гостей прекращались, играли бывало разные пьесы. Однажды – помнится, что это было в 1814 или 1815 году, одним словом, когда я был по десятому или по одиннадцатому году, – играли квартет Крузеля с кларнетом; эта музыка произвела на меня непостижимое, новое и восхитительное впечатление; я оставался целый день потом в каком-то лихорадочном состоянии, был погружен в неизъяснимое томительно-сладкое состояние…»

На другой день утром, когда нужно было опять рисовать уши и носы, эти носы выходили у Глинки гораздо хуже обыкновенного, и учитель рисования, уже известный читателю архитектор, напрасно напрягал свои умственные способности, стараясь угадать причину странной рассеянности ученика.

– Вы, верно, всё думаете о вчерашней музыке? – спросил он наконец.

– Что ж делать, – отвечал маленький мечтатель, – музыка – душа моя.

Архитектор, разумеется, не придал этим словам никакого значения. На самом же деле в них были и правда, и глубокий смысл: это был момент некоторого душевного перелома, неизбежный в жизни каждого настоящего артиста, это была эпоха в жизни Глинки, когда для него впервые сознательно определилось врожденное его призвание. «С тех пор, – говорит он, – я страстно полюбил музыку. Оркестр моего дяди был для меня источником самых живых восторгов. Когда играли для танцев… я брал в руки скрипку или маленькую флейту и подделывался под оркестр… Отец часто гневался на меня, что я не танцую и оставляю гостей, но при первой возможности я снова возвращался к оркестру. Во время ужина обыкновенно играли русские песни, переложенные на две флейты, два кларнета, две валторны и два фагота. Эти грустно нежные, но вполне доступные для меня звуки мне чрезвычайно нравились (я с трудом переносил резкие звуки, даже валторны на низких нотах, когда на них играли сильно[1], и, может быть, эти песни, слышанные мною в ребячестве, были первою причиною того, что впоследствии я стал преимущественно разрабатывать народную русскую музыку».

Здесь мы, однако, должны сделать небольшое ограничительное замечание относительно достоинства слышанных Глинкою в детстве песен. Надо помнить, что эти песни он слышал тогда не из уст самого народа, а в переложениях (две флейты, два кларнета и пр.). Достоинство же этих переложений было более чем сомнительно. Еще мелодию песни тогдашний композитор, человек почти всегда с иностранным именем, мог, пожалуй, сохранить, но гармония, ритм, общий колорит и характер песни – все это пропадало бесследно. Так что, в сущности, пьесы, исполнявшиеся дядиным оркестром, вряд ли можно было даже и назвать русскими песнями. Это могли быть имитации русской песни – не более, притом имитации едва ли удачные. И надобно было иметь гениальную художественную проницательность, чтобы благодаря этим quasi-народным песням расслышать и запечатлеть в своем сердце истинную русскую народную музыку. Этими же соображениями объясняется и то обстоятельство, что разрабатывать народную музыку строго, систематически и сознательно Глинка начал лишь в зрелом возрасте, когда проснувшиеся в нем, быть может, далекие воспоминания детства он мог поверить наблюдениями зрелого возраста, когда он мог слышать настоящую народную песню. Юношеские же его произведения отмечены, как и вся тогдашняя музыка в России, заметным итальянским влиянием.

Да, великим гением нужно было обладать, чтобы в тогдашней России создать национальную русскую музыку. Самый источник ее – народная песня – был почти не доступен музыканту-исследователю; музыкально-исследовательских учреждений, консерватории, школ – ничего этого и в помине не было, а домашнее преподавание музыки могло возбуждать разве только смех или сострадание. Вот, например, сведения, почерпнутые из автобиографии Глинки: «Около этого времени (то есть когда Глинке было 10—13 лет) выписали нам гувернантку из Петербурга, Варвару Федоровну Кляммер. Это была девица лет двадцати, высокого роста, строгая и взыскательная». Она взялась обучать Глинку и его сестру разом французскому и немецкому языкам, географии – словом, всем наукам и между прочим музыке. Преподавание наук велось, разумеется, совершенно механическим путем: нужно было запомнить все заданное слово в слово; что же касается музыки, то «музыке, т. е. игре на фортепиано и чтению нот, нас учили также механически, – говорит Глинка и к удивлению нашему прибавляет:—Однако ж я быстро в ней успевал». Упомянутая же девица оказалась, кроме того, «хитра на выдумки» и «как только мы с сестрой, – замечает Глинка, – начали кое-как разбирать ноты и попадать на клавиши, то сейчас же приказала приладить доску к фортепиано над клавишами так, что играть было можно, но нельзя было видеть рук и клавиш». Как вам нравится такая метода, читатель?

Вскоре после того маленького Глинку задумали учить играть на скрипке и преподавателем взяли одного из первых скрипачей дяди, но, к сожалению, сам этот «первый» скрипач играл, по словам Глинки, «не совсем верно и действовал смычком весьма неразвязно». И при таких-то жалких условиях преподавания Глинка все-таки успевал в музыке!

kartaslov.ru

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *